Крымское Эхо (kr_eho) wrote,
Крымское Эхо
kr_eho

Идеализм и революция

Факт этот в истории не очень известен, но на нем остановился в беседе с Александром Прохановым Сергей Кургинян. Опубликован разговор был в газете «Завтра» 27 апреля 2017 года. Речь идет о том, как Ленин, когда революция в одной отдельно взятой России как будто уже победила, вдруг вернулся к Гегелю.

Сергей Кургинян объяснил это так:

— Ленин находился между двумя группами: группой (условно) Богданова, Горького Луначарского и прочих, которые говорили, что коммунизм надо довести до религии. И я считаю, что так и надо было сделать. Религии человека, как «строящегося» бога — богостроительство это называлось. И группой чисто атеистической, которая говорила, что все это — ерунда, что нужно вернуться к абсолютно чистому атеизму. Ленин был вначале ближе к этому атеизму. Но уже где-то к 1920 году он сильно задумался и создал Общество друзей гегелевской философии (он называл их «материалистическими друзьями»). Но как только произносишь имя Гегеля, то о каком материализме можно говорить? Ленин начал двигаться через Гегеля, он понимал, что на чистом атеизме государство в России не построит. А Гегель, это что? Это религия истории и духа вместо религии личностного бога, там же все очень близко.

I.

В самом деле, материалистический атеист Ленин воспринял еще с юности теорию Маркса о том, что государство — суть произведение, политическое выражение материальных условий жизни людей, а также изменений материального мира, вызванных развитием производительных сил, а потому и производственных отношений. Производственные отношения, переросшие старые формы, неизбежно взрывают их. В результате возникают новые общества и такие же выражающие их интересы новые государства.

И, вдруг, когда эта теория, казалось бы, полностью получила подтверждение на его родине — в России, Ленин снова вспоминает объективного идеалиста Гегеля, для которого историей и миром правит «абсолютная идея». А свое земное воплощение эта идея находит в государстве. Причем, в государстве не абстрактном, а в Прусской монархии, чьим верным подданным всю свою жизнь был немецкий философ.

А Ленин в своем труде «Государство и революция» государственную организацию выводил из закономерностей развития материального и мира, подошедшего в силу исключительно материальных причин к эпохе социальных революций.

Ленин и идеализм, хоть объективный, хоть субъективный — вещи, казалось бы, несовместимые.

С точки зрения материалистического понимания истории, во всяком случае, в том виде, каком оно сформировалось в начале 20-го века, капитализм, достигший своей высшей формы — империализма и ввергший человечество в войну мирового масштаба, в самом деле дошел до своей последней черты. Выходом из кровавого тупика должна была бы стать такая же мировая революция, свершенная под предводительством главного антагониста и могильщика старого порядка — рабочего класса.

И если уж ожидаемую революцию суждено было начать отсталой во многих отношениях России, то раскрутить все дело до действительно всемирного размаха сама истории велела передовым промышленным странам Запада.

Этого, однако, как уже стало вырисовываться к 1920 году, когда в России шла к концу Гражданская война, не произошло. Не один Ленин, а и многие, кто жил в ту пору, задались вопросом: почему?

Ответ, лежавший как будто на поверхности, сводился к тому, что пролетарскую революцию на Западе оказалось некому возглавить. Почти все рабочие, социалистические и социал-демократические партии, возникшие там еще в последние десятилетия 19-го века, предпочли формальную законность и парламентаризм революционности.

Но, как известно, это буржуазные революции своим ведущим принципом провозглашали замену абсолютистского своеволия на законность, выработанную утверждением «естественных» прав человека на свободу и юридическое равенство, подразумевающее, кроме прочего, и равенство в возможностях собственной самореализации. На этих принципах западный мир основывается до сих пор. Стражем и гарантом всего этого нового прядка были объявлены народные представительства, избираемые на основе формального юридического равенства граждан, и система законов с прилагающимся к ней разделением властей, а также сдержками и противовесами.

Эти идеи, обосновывающие и символизирующие новый, буржуазный, строй, возникли в ходе большого периода Западных революций, начало которому положила Реформация 16-го-17-го веков, и завершенного революцией во Франции 1870-1871 годов. Затем над упрочением и превалированием этих идей и установок поработал еще и объективный результат буржуазной революционности: относительно мирный период 1871-1914 годов.

И, как показали события еще 1914-1920 годов, в эти представления и установки были глубоко, гораздо больше, чем представлялось раньше, вмонтированы и интегрированы рабочий класс, а также все прочие социальные слои и группы, которые могли бы стать его союзниками в деле революции. А ведь, как сказал Маркс, революционное выступление пролетариата рискует стать его лебединой песней, если не будет поддержано могучим крестьянским хором.

Точно так же рабочей революции была необходима поддержка всех остальных бедных и обездоленных слоев города и деревни. Но и они успели попасть в подчинение совсем другой, нежели предписанной всей революционно-материалистической теорией, идеи.

В политике это выразилось, помимо прочего, и в том явлении, который получило название «Крах Второго Интернационала». Оно еще больше добавило тьмы и беспросветности в философский и мировоззренческий кризис Западного мира, что привело его к фашизму.

Забегая на семь десятилетий вперед от окончания Первой Мировой войны и потерпевших поражение европейских революций 1918-1919 годов, вполне правомерно предположить, что, если уж произошел «Крах Второго Интернационала», то почему бы тому же самому не случиться с «Третьим Интернационалом», если под его главенствующей силой понимать партию, управлявшую Советским Союзом?

Этот крах и произошел, и причина его была сходной с той, что привела к самоликвидации довоенный, то есть существовавший до Первой Мировой войны, Второй Интернационал. Причина заключалась в исчезновении правильного видения исторической перспективы, что как бы «задом наперед» стало мешать и верному пониманию определенных вещей в прошлом, несмотря на то, что уж они-то казались давно понятыми и объясненными.

Философия, имеющая претензию адекватно объяснять прошлое, настоящее и на основе такого знания понимать кое-что и в будущем, на протяжении многих веков и эпох, собственно, одним этим и довольствовалась. Однако, в Тезисах о Фейербахе», написанных Карлом Марксом в 1845 году, было сказано: «Философы долгое время лишь объясняли мир, но дело заключается в том, чтобы его изменить». Нельзя, однако, сказать, что это расширение философской задачи было сформулировано молодым Марксом на пустом месте.

II.

Вообще-то, философия и задолго до Маркса, так или иначе, участвовала в преобразовании мира. Только занималась этим не слишком осознанно и редко — целенаправленно. Для большего у философии и философов не хватало объективных знаний об окружающем мире и о самих себе.

Но как раз с этим уже к середине 19-го века дело стало выглядеть ощутимо иначе.

У марксизма, как известно, есть три хрестоматийные составные части и такие же три источника: немецкая классическая философия, британская политическая экономия, и французский утопический социализм. Только эта хрестоматийная картина не полная.

В нее следует вписать французскую историческую школу. Это она, изучая историю прежде всего своей страны, в том числе факты, события и тенденции, приведшие к Великой Французской революции, пришла к выводам, которые оказались способными воздействовать и на тогдашнюю действительность, и на будущее.

Вполне себе буржуазные историки Гизо, Тьер, Тьерри, Минье и другие, менее известные, обосновали, что движущей силой истории является классовая борьба. Затем — то, что нарастание и развитие борьбы антагонистических классов приводит эту борьбу к ее высшей форме — социальной революции. А революция имеет успех тогда, когда в ее результате социальный строй, существовавший прежде, сменяется новым, более прогрессивным.

Прогресс же заключается в том, что многие люди, лишенные до революции возможностей реализовать себя как свободных личностей, получают такое право и возможность им воспользоваться в результате революционного переворота.

III.

Марксу, и не только ему, после этого оставалось лишь поймать буржуазных историков на слове: если уж вы считаете правомерной и законной победу революции, установившей буржуазный прядок, то такой исторической закономерностью следует признать и следующую, пролетарскую, революцию, призванную низвергнуть капитализм.

На приход к такому выводу по-своему поработала и европейская литература десятилетий, наступивших после окончания наполеоновских войн, запечатлевшая тот реальный, возникший в итоге мощного исторического катаклизма, порядок.

Фридрих Энгельс недаром говорил, что из романов Бальзака он о современной ему Франции узнал больше, чем из трудов всех политических и экономических писателей вместе взятых. То же самое можно было сказать и о произведениях Стендаля, Гюго, Диккенса. А в перспективе философия социальной революции получила еще более мощное подкрепление и от европейской литературы критического реализма второй половины 19-го века и начала 20-го столетия.

Но даже еще раньше, до представления на всеобщее обозрение первых объективных итогов революций конца 18-го — начала 19-го веков никто иной, как его превосходительство тайный советник герцога Саксен-Веймарского Иоганн Вольфганг фон Гете в сцене, где Фауст переводит на немецкий язык Библию, ветхозаветное «в начале было слово», превращает во «в начале было дело». Вариант оригинала, так же, как и перевод, придуманный им сперва — «в начале была мысль», доктор-чернокнижник отвергает.

Одно это уже чем не материалистическое понимание истории? Сначала — дело по приспособлению для своих потребностей материального мира в виде окружавшей первых людей природы, затем — производство предметов, в природе не существующих, и на основе этого — формирование мыслей и идей человека, ведущих к построению философии, чья задача не только объяснить мир, но и изменить его.

В начале 19-го века появилась также первая научная концепция образования Солнечной системы из первичного газо-пылевого облака, разработанная философом Иммануилом Кантом и астрономом Пьером Лапласом.

Примечательным для естественнонаучного понимания мира стал и 1841 год. Появился, кто бы вы думали, динозавр. Просто английский профессор Ричард Оуэн, изучавший до этого лет 20 кости тех, кого тогда называли допотопными животными, установил, что многие из найденных им костей имеют похожее строение. Исходя из этого, он выделил группу исчезнувших представителей животного мира, которым дал название «динозавр», в переводе с греческого — «страшных, или ужасных, зверей».

Правда, профессор Оуэн думал, что все динозавры ходили на четырех ногах. База данных палеонтологии получила дальнейшей расширение в 1858 году, когда на территории США были обнаружены кости динозавра, по которым в ходе исследования было установлено, что он передвигался на двух конечностях.

Таким образом, космогоническая теория Канта-Лапласа, открытие существования динозавров, французская историческая школа, объяснившая развитие человеческого общества путем классовой борьбы, установили преемственность астрономического, доисторического и исторического времени в истории планеты Земля. Немногим позже, к этому прибавилась и теория биологической эволюции, выдвинутая Чарльзом Дарвином.

В это же время занявшийся периодизацией и классификацией добытых человечеством знаний британский философ Огюст Кон выделил три фазы познания людьми реального мира, в котором живут они сами: религиозную, метафизическую и позитивистскую. Под позитивизмом Конт также понимал постижение законов существования материального мира на основе позитивных знаний, отражающих некоторую объективную реальность.

Марксу оставалось все это систематизировать, освободить объективное знание от элементов схоластики и метафизики (во всяком случае, в той мере, насколько это было возможно в его время) и на основе этого поставить перед философией задачу изменить мир к лучшему. Вооруженная всеми добытыми к тому времени знаниями, материалистическая философия взяла на себя эту роль, взяв тем самым перед человеческим родом и обязательство сделать его жизнь лучшей и справедливой.

По Марксу, если пролетариат находит в философии свое духовное оружие, то философия обретает свое материальное оружие в лице пролетариата.

Хотя материальных средств для своего распространения у философии, хоть материалистической, хоть идеалистической, заметно прибавилось и в качественном, и количественном отношениях с приходом в типографское дело машин и механизмов, а впоследствии и еще и электротехнического оборудования. Но даже еще в пору паровой механики, в середине 19-го столетия, любая область знаний, в том числе и философия, стали гораздо ближе к широкой публике, чем лет за пятьдесят до того.

Машинное производство придало «второй толчок» и начавшемуся еще с середины 15-го века «кризису Гуттенберга», чем принято называть появление книгопечатания и, в целом, производства печатной продукции.

По мере материального распространения социальные и политические науки, а с ними и философия, становились доступными и для людей, чьи общеобразовательная подготовка и субъективные особенности мировосприятия препятствовали им понимать миры материального и идеального, равно как и теории, претендовавшие на то, чтобы их объяснить, во всей многоплановости, разнообразии, противоречивости и парадоксальности.

Но знание, овеществленное в печатном, многократно тиражируемом виде, способно затягивать в свои головокружительные виражи и тех, кто этого не хочет, и таких, кто, даже попав на эту трассу свехрперегрузок, не понимает, где он есть, или, вообще, не думает, что с ним что-то произошло. Эпоха Интернета «материализацию философии» возвело в степень, не поддающуюся пока исчислению, причем, считать трудно еще и потому, что степень продолжает непрерывно расти.

А начиная со второй половины 19-го века материалистическая философия, запасшись прежде никогда не существовавшим у нее багажом знаний и выработанных на их основе идей, двинулась в поход за социальное освобождение человечества.

Еще чрез полвека, к началу 20-го столетия, социально-освободительная идея так распространилась по миру, что называть себя социалистом и вообще приверженцем левых взглядов стало даже модно.

И когда в России произошла Октябрьская революция, многие социалистические деятели Европы и Америки отметили, что она свершилась не в соответствии с теорией Маркса и Энгельса. Ведь как социальный переворот, заявивший с самого начала о своей социалистической направленности, оказался возможным в отсталой в промышленном и социальном отношении, стране? Но тем более сильной оказалась идея, овладевшая массами.

Левая антикапиталистическая, социалистическая идея действительно показала себя как превалирующая, превосходящая все прочие факторы и тенденции, или по-гегелевски «абсолютной».

Среди европейских социалистов, быстро завивших, что революция в России вступила в противоречие с тем, что считалось классическим марксизмом, был и Антонио Грамши.

С учетом опыта российской революции, Грамши выдвинул идею интеллектуально-культурной гегемонии пролетариата и его союзников. По этой теории, идеологический и культурный переворот в обществе должен предшествовать социальному и политическому. Предварительное установление рабочим классом интеллектуально-культурной гегемонии должно было облегчить ему завоевание политической власти.

IV.

На противоположном политическом фланге «абсолютная» сила идеи социального освобождения неимущих классов была признана по-своему.

Полное название нацистской партии недаром звучало, как Немецкая национал-социалистическая рабочая партия. Такое название прежняя, возникшая в Баварии еще в январе 1919 года, Немецкая рабочая партия получила в феврале 1921 года. А произошло переименование в итоге поглощения Немецкой рабочей партией организации, называвшей себя Германской социалистической партией.

Она возникла также в 1919 году, только не в консервативно-бюргерской Баварии, а на куда более социалистическом севере Германии, в пролетарском Руре и в «красном», как говорили тогда, Берлине. Под эту ситуацию надо было подстраиваться во всем, не исключая названия.

В идеологическом плане Немецкая рабочая партия и партия, присвоившая себе популярное и идейно выигрышное название социалистической, были два сапога-пара. И одна, и другая являлись идеологическим и организационным истоком германского фашизма. Однако Гитлер и остальные главари германского фашизма ни в чем и ни с кем не хотели делиться властью в формировавшемся национал-реваншистском движении, с самого начала объявившем своей программной целью пересмотр итогов проигранной Германией Первой Мировой войны.

Чтобы подчинить этой цели максимально широкие круги общества, в том числе рабочих и остальные социальные низы, партия, стремившаяся к установлению националистической диктатуры, и подобрала для себя название, аккумулирующее и социалистическую идею, и рабочее дело. Тоже в своем роде «абсолют».

А приход в Германии к власти Гитлера, в свою очередь, был обусловлен тем, что в умах многих немцев, в том числе и рабочих, оказалась абсолютизированной приверженность к формальной законности и прописанным в законах демократическим процедурам. Пресловутый немецкий «орднунг» сработал против немцев.

Российская революция 20-го века стала самой выдающейся победой материалистической философии.

В предреволюционном развитии России в полной мере высветились, по крайней мере, две закономерности, обоснованные Марксом: закон всеобщего капиталистического накопления, в силу которого богатые становятся богаче, а бедные — беднее, и закон постепенного, иногда прерывистого, не лишенного возвратных движений, но тем не менее неуклонного снижения нормы прибыли.

Закон снижения нормы прибыли в условиях России проявился, в частности, в том, что российские промышленные предприятия, способные работать, оставаясь конкурентоспособными, на уровне технического и технологического развития последних десятилетий 19-го — начала 20-го веков, могли быть только крупными по физическим размерам и масштабам производства. Чего никак нельзя было достичь без наличия внушительных начальных капиталов, рассчитанных к тому же не на столь быстрый возврат вложенных денег с последующим извлечением прибыли. В России таких капиталов было мало, поэтому недостающие средства приходилось «приглашать» из-за границы.

Представители мелкотоварного уклада, разные кустари, ремесленники, артельщики, кооператоры перебивались с хлеба на квас, а капиталов, если что-то такое у них и было, никак не хватало для создания в стране современных на то время производства машин, станкостроения, электрической техники, автомобильной и авиационной промышленности.

По этим причинам победа исторического материализма в России как будто по всем показателям опиралась на твердую и прочную материальную основу.

Но парадокс создавшегося положения и подстерегающая эту победу опасность состояли в том, что победившая идея оказалась слишком жестко и прямолинейно привязана к материальным и социальным условиям повседневной жизни. И эта увязка всячески подчеркивалась официальной, обязательной для всего общества, идеологией.

Согласно этой идеологии, победа революции, основывающейся на идее изменения материальных условий жизни многомиллионных масс, открыла путь к поступательному и беспрерывному повышению уровня жизни всех, кто добросовестно трудится. При этом, конечно, признавалось наличие разного рода трудностей, недостатков, ошибок. Но также подчеркивалось, что с однажды избранного курса все эти «проколы» общество и страну сбить не в состоянии.

Однако на деле самая убедительная победа материализма очень скоро стала означать «второе пришествие», своеобразное возвращение идеализма.

В силу разных социальных и исторических причин, о которых автор этих строк постарался рассказать в «Письмах об историческом развитии» (были опубликованы 28-30 декабря 2016 года на сайте «Крымское Эхо»), производственно-техническое и социально-экономическое развитие Советского Союза не стало и не могло стать, пусть и прерывистым, но в целом восходящим движением. Таким, которое уходило бы за все просматривавшиеся горизонты событий.

Нарастание в Советском Союзе кризисного развития, проявлявшегося во вполне конкретных материальных проблемах, неизбежно получило «идеальное» отображение в головах отдельных людей и общества, во всяком случае, его большинства, в целом. И это отображение соединяло в себе как неприятие складывавшегося реального положения, преходящее в его отторжение и полное отрицание, так и непонимание причин происходившего. Но именно такое отображение действительности где-то уже с середины 60-х годов 20-го века, обрело силу превалирующей в общественном сознании идеи.

Этот новоявленный идеализм, как бы оттолкнувшись от придавшему ему второе дыхание материализма, снова стал его отрицанием, антитезой.

Превалирующая, или превосходящая, идея — это отражение в индивидуальном и массовом сознании как объективного материального мира, так и реализации теорий, претендующих на изменение социальных порядков и хода истории.

http://c-eho.info/diskussiya/item/3748-idealizm-i-revolyutsiya

Subscribe

promo kr_eho october 6, 15:12 Leave a comment
Buy for 10 tokens
Сергей КЛЁНОВ Кажется, уже все государства вокруг перестали особенно скрывать свою тактику ведения войны и атак на суверенитет силами не очень заметными – хакерами; наемниками, подобранными где-то в темных логовах экстремистов; СМИ, публикующими недостоверную информацию, чтобы…
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments